Варенье из одуванчиков от цирроза печени

Варенье из одуванчиков от цирроза печени

Что удалось узнать? Старушка жила крайне скромно. Питалась лишь консервами, света нажигала «на две копейки», не включая ни чайник, ни электрическую плиту. У старушки были взрослые дети: сын и дочь. Дочь я видела лишь один раз. Это была женщина с измученным, измятым лицом. Как-то он прошла привидением сквозь меня, неся в себе тревожную неизбывную торопливость.
— Она очень больна. У неё отказывают почки, — так мама мне объяснила редкое появление старушкиной дочери.
— Кроме того, что она сама болеет, ещё болен и её сын. Всё его тело покрылось фурункулами. И врачи не могут ему помочь. Так что ей сейчас не до своей матери.

-И-у-же-у-ё-же-ы-гы –о-у…
Этот потусторонний басистый голос на выдохе и жуткий глаз, смотрящий на меня через увеличительную лупу, могли бы свести с ума любого.
Я отшатнулась. Хотя куда можно отшатнуться на узкой лестничной площадке?

Безумный старик, внешность которого совсем стерлась из моей памяти. Остался только этот его нутряной «желудочный» голос и увеличенный в несколько раз глаз, смотрящий на меня из лупы.
Куда можно отшатнуться? Как не сталкиваться с тем, кто живёт с тобой на одной лестничной площадке?

Однокомнатная квартира рядом с нашей долго пустовала. Там были прописаны невидимые жильцы, приезжающие на день-другой раз в полгода. Одна стена моей детской комнаты была общей со стеной этой загадочной квартиры. Нельзя было назвать эту квартиру «нехорошей». Но по вечерам, когда мутные, тёмные тополя шумели за окном и начинали выстукивать сбивчивый ритм первые тяжелые капли дождя, пространство за стенкой словно бы оживало, резонировало с ночным мраком, впуская в себя нечто, что не имело названия в моей детской голове, но существование которого для меня было абсолютно реальным.

Квартира пустовала несколько лет. Но однажды туда заселилась худенькая старушка в платочке.
Стоит сказать, что старушек в подъезде у нас было предостаточно. Они собирались птичьими стайками на скамейке у входа, как на бесплатном аттракционе, где артистом был любой человек, проходящий мимо. Я всегда слегка опасалась этой экзаменационной скамейки на выходе и приветливо здоровалась со всеми сразу. Бабушки меня любили и частенько угощали конфетами.
Так вот, новая старушка в их компанию не вписалась. Она практически не выходила во двор. А если и выходила на скамью, то бабушек тотчас же словно ветром сдувало.
Когда я спрашивала про новую старушку у мамы, мама хмурилась, нервничала. Но по её отрывистым разговором с папой я потихоньку начала собирать мозаику.

Что удалось узнать? Старушка жила крайне скромно. Питалась лишь консервами, света нажигала «на две копейки», не включая ни чайник, ни электрическую плиту. У старушки были взрослые дети: сын и дочь. Дочь я видела лишь один раз. Это была женщина с измученным, измятым лицом. Как-то он прошла привидением сквозь меня, неся в себе тревожную неизбывную торопливость.
— Она очень больна. У неё отказывают почки, — так мама мне объяснила редкое появление старушкиной дочери.
— Кроме того, что она сама болеет, ещё болен и её сын. Всё его тело покрылось фурункулами. И врачи не могут ему помочь. Так что ей сейчас не до своей матери.

Я должна была испытывать сочувствие к старушке. Но почему-то в моём детском отзывчивом сердце его не было. Я смотрела на бабушек на скамейке, я улыбалась им и понимала, что даже «самая злая» из них «бабка Лизка», как звали её дети – просто само ясно солнышко, по сравнению с той, что жила в соседней с нами квартире. Почему? Я не могла себе это объяснить.

Но однажды, когда я пришла из школы, со мной случилась настоящая истерика. Я ощутила присутствие «чужого» в квартире.
— Мама, кто к нам приходил?
— Соседка. Мне её стало жаль. С ней никто не общается. И я её позвала. Передала ей пирожков, варенья.
— Мама. — я закричала. – Зачем? Не надо! Ей нельзя!
— Ты что? Что с тобой, доча, успокойся?
— Нельзя! Нельзя! Куда она проходила?
— Да никуда. Только за порог. Пить чай отказалась.
Я побежала в ванную, схватила ведро, налила в него воды, вышвырнула входной коврик на лестничную площадку. Всё остальное пространство коридора я залила водой. Я плакала и собирала воду шваброй, вернее, вывозила её наружу, в подъезд. Слёзы бессилия текли по щекам, словно в мою квартиру вторглась смерть.
— Мама, мама! Никогда не пускай её к нам. Никогда.
— Успокойся. Ничего страшного не произошло.
— Нет! Нет! Не вздумай.

Гораздо позже, когда я стала взрослой и наблюдала подобные «взрослые» истерики у детей, я понимала, что ребёнок кричит о том, чего не видит взрослый. Взрослый больше знает, ребёнок больше чувствует. А ведь чувство – это зрение мозга.
Само по себе, без чувства, знание – это как зрение с мутным хрусталиком. И только чувство, как идеальная линза, может помочь увидеть то микроскопическое, но очень важное, что не увидит ум.

— Мама, обещай мне, что никогда!
Я ещё всхлипывала. Всхлипы становились всё тише и тише. Но вернуть того, что безвозвратно изменилось, я уже не могла. Что-то страшное перешагнуло за наш порог, зацепилось там. И уже никакими усилиями его нельзя было оттуда убрать.

А потом, через месяц я увидела этот глаз в лупе, и услышала это утробное бормотание на лестничной клетке.
-И-у-же-у-ё-же-ы-гы –о-у…
Глаз в лупе напугал меня не так сильно. Но всё же было неприятно. Как будто вместо человека на меня смотрело некое животное.
— Это её сын, — сказала мне мама. – Он когда-то был врачом. А потом сошёл с ума. Его выпускают из психбольницы домой на несколько дней раз в год.
— Разве врач может стать таким?
— А что? И с врачами такое бывает. Вот. Сошел с ума. А раньше был очень хорошим врачом, даже зав. отделением.
— Но не бывает же всё просто так. Получается, что у этой бабки все больны. И дети, и внук. Есть же какая-то причина.
— Причина? – мама посмотрела на меня так, словно решая, стоит мне говорить или нет.
— Она была доносчицей. Она доносила на людей во времена репрессий. «Помогала власти». Очень много людских жизней на её совести.

«Пятиконечная звезда напоминает человека с вытянутыми в стороны руками и расставленными ногами, наподобие рисунков Леонардо да Винчи. С развитием гуманизма и атеизма звезда начала означать просто человеческую личность, как новую высшую ценность новой эпохи.»

«Перевернутая звезда с двумя лучами кверху — один из главных символов сатанистов. Такая пентаграмма означает Тартар или ад, место, куда заключены падшие ангелы.»

По материалам: www.proza.ru