Польза одуванчика на даче

Она была странной, даже для своих одиннадцати лет. Просила называть себя Кэтрин, хотя мне больше нравилось нежное Катя. Меня же звала Виктор, делая ударение на букве «о» и грассируя, словно кокетливая француженка.

Она появилась в нашем доме неожиданно. Я выскочил майским утром из квартиры, а Кэтрин стояла на лестничной площадке. В коротком бежевом платьице с оборочками и с бледно-зеленым зонтиком, похожим на обрезанный колокольчик. В ее каштановых волосах, плавно спадавших на плечи, запутались несколько солнечных зайчиков.

Мать Кэтрин — актриса – сменила театр и теперь перебиралась поближе к работе. По лестнице сновали крепкие мужики в синих комбинезонах с коробками, стульями, завернутыми в бумагу картинами. Девочка же стояла, грациозно опираясь на перила, и смотрела вдаль сквозь никогда не мытое подъездное окно. Я подошел к ней и попытался заглянуть в ее фантазии.

Мы стояли, смотрели и молчали. От нее веяло горьковатым ароматом полевых цветов. Когда я, так ничего и не увидевший, стал неуклюже переминаться, она повернулась и сказала:

Я, хулиганистый закоренелый троечник, не пропускающий ни одной потасовки во дворе и в школе, только кивнул головой. Несущийся не весть куда сквозь космос астероид попал в притяжение планеты и стал ее верным спутником.

Мы проводили летние каникулы вместе. Кэтрин читала мне Чехова. Вышагивала по комнате с томиком в руке и в лицах, как ее мать, играла. Но я не понимал, о чем она рассказывала, лишь слушал ее мягкий мелодичный голос и смотрел в большие ореховые глаза, бездонные, как деревенский колодец.

Иногда мы играли в две руки на пианино. Но я освоил только собачий вальс, поэтому Кэтрин часто отгоняла меня на диван и задумчиво перебирала тонкими пальчиками черно-белое полотно, извлекая из него грусть.

Мы ходили в сквер, расположенный недалеко от нашего дома. Кэтрин обожала одуванчики, называя их поцелуем зимы. Цветы всегда срывала осторожно, двумя пальцами, чтобы не растрясти белоснежные бутоны. Насмотревшись, тихо дула на них, и начинал идти снег. И мы бежали сквозь него покупать мороженое.

Кэтрин любила пломбир, который ела с такой грацией и неповторимым достоинством, что прохожие оборачивались и озадаченно смотрели на нас. Чертополох рядом с лилией.

В конце августа родители силком утащили меня на дачу. Я чуть не рехнулся. Бродил по округе и думал только о моей соседке. Искал одуванчики, которые спаслись от ветра в высокой траве, и тихо дул на них. Когда начинал идти снег, я вспоминал Кэтрин и пытался разглядеть ее лицо в белоснежном кружеве.

Когда мы возвращались с дачи, внутри меня словно лопнула струна. Горло перехватило, глаза затуманились, и я понял, случилось непоправимое. На улице, черной границей пролегавшей между нашим домом и сквером, стояла «скорая». Возле нее суетились прохожие и люди в белых халатах.

Кэтрин часто витала в недоступных мне высотах, подобно альбатросу, и ничего не замечала вокруг. Или уносилась мыслями в страну своих фантазий. Я всегда боялся, что она попадет под машину, поэтому брал нежно ее за руку и осмотрительно переводил через дорогу.

На похороны я не пошел. Я убежал в наш сквер и бродил по аллеям, которые были темны и безжизненны. Казалось, даже солнце сторонится их.

Только через пару лет я поехал на кладбище, чтобы встретиться с Кэтрин. На ее могилке цвели одуванчики, словно выпавший из рук девочки с каштановыми волосами белоснежный платок. Иногда прилетал легкий ветерок и сдергивал с них пушистые шляпки, подбрасывал их вверх. И начинал идти снег, который я теперь ненавидел.

С гранитного камня на меня смотрели бездонные глаза, в которых искорками отражалось солнце. Еще немного и губки оживут, чтобы произнести:

По материалам: www.proza.ru