Настойка из одуванчика лечение

Л.Ш.:
Магический призыв тетрадного листа
мне слышать не дано? О, боги, что я слышу?!
Что я – одна из «ты», чье имя – пустота…
От новостей таких легко б сорвало крышу,

Венок из одуванчиков

Л.Ш.:
О, вижу,как же я слепа была доныне!
Теперь понятно мне — все в мире — суета.
Ты мне открыл, что есть всего одна святыня —
магический призыв тетрадного листа!

К чему влюбляться мне? К чему тревожить душу?
Ценнее ничего, чем вдохновенье, нет.
Отныне свой покой ничем я не нарушу.
Девиз отныне мой: «Не скромничай, Поэт!»

А.Д.:
– О, вижу, как же я слепа была доныне! –
она сказала мне, слегка склонив главу –
теперь я вижу, что жила в глухой пустыне,
да, собственно и то, что и сейчас живу.

Но, после слов твоих, на сердце беспокойства
ты больше не найдешь, его пропал и след!
Ты дал в подарок мне изысканное свойство –
любить саму себя, и знать, что я – Поэт!

Л.Ш.:
Теперь понятно мне: все в мире – суета, —
готова повторить вслед за тобою снова.
Рифмованной строки святая красота —
одна она теперь души моей основа.

И если раньше я твердила, что, увы,
поэтом мне не быть, не знать мне вдохновенья,
то ныне вопреки наветам злой молвы
«Не скромничай!» — себе твержу я. Прочь сомненья!

А.Д.:
«Ты мне открыл, что есть всего одна святыня»
Я пробовал открыть… Но поняла ли ты?
Всего ОДНА. И есть у той святыни имя,
и имя это — Я! Иные все — пусты.

Я — тот Колосс, чей безупречный слог изящен,
Я — тот Титан, что словом жжот сердца людей,
Великий Кормчий — Я, один и настоящий,
огонь души несущий люду, Прометей!

Л.Ш.:
Магический призыв тетрадного листа
мне слышать не дано? О, боги, что я слышу?!
Что я – одна из «ты», чье имя – пустота…
От новостей таких легко б сорвало крышу,

когда б случайно взгляд не бросила туда,
где на листке простом формата А-четыре
красуется твоя о скромности строка,
и сразу поняла – и у меня есть имя!

«Не скромничай, поэт!». Завет твой не нарушу –
любить одну себя. В других какой мне прок?
К чему влюбляться мне? К чему тревожить душу?
.

А.Д.:
К чему влюбляться мне? К чему тревожить душу?
Как долго я искал на сей вопрос ответ…
И понял – ни к чему! Уж лучше бить баклуши,
и просто делать вид. как и любой поэт!

Какой, простите, черт – все время на котурнах,
когда весь результат – два-три десятка слов?!
Я их и без любви изображу культурно,
я их в любой момент изобразить готов!

Л.Ш.:
Ценнее ничего, чем вдохновенье, нет.
Да с ним любовь, и та, пожалуй, не сравнится.
Без вдохновения померкнет ясный свет
души, и не лететь уж ей крылатой птицей

над праздною толпой скучающих зевак,
над бездною людских амбиций и желаний.
Уйдет оно – и жить ты будешь кое-как,
Пегас крылатый твой обычной клячей станет.

А.Д.:
Отныне свой покой ничем я не нарушу,
храня его в себе… довольный сам собой…
Какая там любовь! Всё, что тревожит душу,
я вымету к чертям поганою метлой!

Как этого достичь? Пусть просто знает каждый,
что только Я несу народу истин свет –
взнесенный на Олимп… нет, на Парнас! однажды,
а, впрочем, для меня больших различий нет.

Л.Ш.:
Девиз отныне мой: «Не скромничай, Поэт!»
Да я теперь и жить иначе не сумею!
А тех, кто скажет мне, что мысли эти – бред,
без лишних слов в момент я вытолкаю в шею!

С тобою соглашусь я каждою строкой –
о скромности твердить Поэту не пристало.
Он – памятник себе… Сам Пушкин, (боже мой!),
уверен в этом был. Теперь вот ты. Пожалуй,

А.Д.:
Тебе ж, кто мне открыл все это, не устану
я возносить хвалу! И до скончанья дней
цитировать тебя я буду непрестанно:
«Поэт! не дорожи…» – ну точно обо мне!

Пожалуй, я не прав. Возможно, на планете
Я – не один поэт… ну, скажем так – их два.
Второй – то Наше Всё, и он Меня заметил,
и обратил ко Мне великие слова.

С тех пор, услышав суд иль смех толпы нестройный,
я знаю – то глупцы, так Мне сказал пророк!
И твердым остаюсь, угрюмым и спокойным,

Л.Ш.:
Спасибо говорить. За гениальность строк,
за то, что ты умен, и за велеречивость…
Пожалуй, даже сам Сенека бы не смог
сплетать за мыслью мысль так ловко и красиво.

Поэтому тебе сто тысяч раз «Виват!» —
не дал во тьме веков словам погибнуть мудрым,
их значимость для нас усилив во стократ.
И не страшат тебя людские пересуды.

А.Д.:
«Всенепременно я спою тебе осанну…» –
как должное приму! Уверен я вполне:
и друг степей – калмык, и сын Туркменистана
споют её! Споют – всенепременно Мне!

Я – памятник себе, воздвигнутый умело,
тираж мой так велик, и так широк пиар,
что даже сам себя читаю то и дело,
и сам себя хвалю за безупречный дар!

Л.Ш.:
Мне все равно теперь, что критик так жесток,
но вот твои слова… Я сомневаться стала,
что верно поняла смысл изреченных строк.
Ужель тебе милей недвижность пьедестала,

чем общество людей?! Не верю я глазам.
Перечитала вновь… Ошибки быть не может.
«Не скромничай, поэт…» однажды ты сказал.
Да только ты теперь стал каменным, похоже…

А.Д.:
Твои слова со мной отныне постоянно,
они в душе моей задели пару струн!
Видать, таки я пел не слишком бесталанно
(для тех, кто слышать мог), как этот. Гамаюн?

Так вот прозрение, что было неизбежно!
Я — золотой птенец великой птицы Рух,
свою поющий песнь так искренно, так нежно —
как Сирин. но — самец! Как Алконост-петух!

Л.Ш.:
«Для творчества они — живительный исток!»
Ах, до чего ж была я раньше бестолкова!
И в толк я не возьму, как птицы Зиз желток
Принять могла за свет божественного слова?

Как ошибалась я! О, нет, ты – не Симург.
Я семь долин прошла, но не достигла сада.
Ты спел хвалу себе, и, словно птица Рух,
корабль надежд моих разрушил безвозвратно.

По материалам: www.stihi.ru