Корни одуванчика пырея лопуха

Лена Климова — литературный редактор, корректор, журналист. Окончила Нижнетагильскую государственную социально-педагогическую академию, пишет прозу и стихи. В 2012 г. стала финалистом литературной поэтической премии “Красными буквами”. В “Урале” публикуется впервые. Живёт в Екатеринбурге.

Как-то ранним весенним утром хулиган Вовка нашёл волшебный мел. Конечно, Вовка не знал, что этот мел — волшебный. Он спрятал находку в карман, побежал за угол дома и, оглянувшись по сторонам, написал на стене: “Танька — дура!”

И тут он увидел Таньку. Танька шла в школу. Она была красивая-красивая, с голубыми бантиками в волосах и в новых блестящих туфельках.

Под моим письменным столом поселились зверьки: хохорята, мышаки, гугуары, шумрики и кусанчики. Они живут тихо и весело. Стащили у меня со стены отрывной календарь (не знаю зачем), из мусорной корзинки — комки бумаги (свили себе гнёзда), со стола — цветные карандаши (и съели).

Я прихожу домой в дурном настроении. Погода гнусная: дождь и холод. На работе нелады с коллегами. Любимая девушка третий день не звонит. Денег нет. Есть нечего. Идти некуда. Готовить неохота. Ничего хорошего.

Маленькому мальчику купили игрушечного льва. Лев был совсем как настоящий: жёлтый, лохматый, грива клочками, а в животе — много-много мелких шариков.

Льву жилось нелегко. Мальчик топил его в ванне, сбрасывал с балкона, обстриг ему усы. И тогда лев решил сбежать. Вернее, улететь. Потому что сбежать — как? Окна закрыты, на двери замок. Даже в парке на прогулке мальчик ни на секунду его не отпускает.

Забрался на балкон и прыгнул в открытое окно. Спустился в парк, в котором гулял с бывшим хозяином, влез на дерево и спрятался там.

Мимо проходила мама с маленькой девочкой. Мама увидела льва, и он ей понравился. Но она думала, что лев чужой, что его оставили здесь, забыли, а потом заберут.

Он взлетел, покружился и сел на пол. Девочка удивилась и подползла к нему. Лев взлетел и сел на табуретку. Девочка встала, держась руками за ножки. Лев снова взлетел и завис в воздухе. Девочка пошла к нему, но запнулась и упала. И заплакала.

Вечером лев лежал на подушке рядом с ней, тихо шуршал шариками в животе и думал: “А когда она немножко подрастёт, я научу её летать”.

Варенье слащаво улыбалось, бутерброд маслено ухмылялся. Бекон сыпал сальностями, а перец чили — остротами. Блин расплылся в улыбке. Яичница строила глазки. Сифон фонтанировал весельем. Шампанское было в игривом настроении.

Свёкла зарделась, спичка вспыхнула. Бульон смутился и стал в смущении бродить. Капуста совсем раскисла. Чеснок был подавлен. Что оставалось делать старому луку? Только огорчаться. Даже телевизор расстроился.

Мясорубка прокручивала в голове оскорбления. Чай крепился из последних сил. Картошка позеленела от возмущения. Но тут вилка подколола чайник, и тот не выдержал и вскипел. Да и терпение помидора лопнуло.

Эскалоп отбивался из последних сил. Полотенце взмокло от усердия. Тесто и вовсе убежало — вместе с молоком, а вода смылась раньше всех.

Пуговица прыгнула обратно в карман, забилась в дальний угол между носовым платком и сигаретной пачкой и решила расплавиться от горя.

Но случилось то, чего никто не ожидал. Верхняя пуговица на пальто хозяина решила стать путешественницей. Вертелась и крутилась, пока не отвалилась.

Ночью Машины игрушки просыпаются и бегают по комнате. Резиновые мышки, плюшевые мишки, плюшевые зайцы в клетчатых штанишках. Им хорошо, им весело. Только одного им не хватает — своих игрушек.

Куры по ночам тайно собираются в курятниках и сочиняют стихи. А почерк у них до того аккуратный — просто загляденье. Пишут куры подточенными куриными перьями, которые обмакивают в чернильницы из яичной скорлупы.

Все россказни о плохом почерке кур — просто глупые слухи. Их пустила утка, которой однажды захотелось узнать, у кого на скотном дворе самый аккуратный почерк.

Что поделать? Обмакнули лапы в чернила и давай карябать: получаются такие каракули, что смотреть страшно. Свинки визжали от смеха, гуси гоготали, лошади ржали. Утка слух пустила, сивый мерин подхватил, а сорока всем на хвосте разнесла. Вот теперь мы и говорим: мол, пишет как курица лапой.

. Никто никогда не увидит, как аккуратно пишут куры. Они обижены на весь белый свет и тайно, тёмными ночами, когда петухи наловят побольше светляков, собираются, квохчут, шепчутся — сочиняют стихи. И записывают их на листах лопуха самым аккуратным почерком. Говорят, это прекрасные стихи. Но и их никто никогда не прочитает.

Но мимо проходило прилагательное ценный. Узнав, в чём дело, оно призадумалось. Рискованно присоединять к себе такую неблагонадёжную приставку. Но ценный было добрым прилагательным и в каждом старалось находить хорошее.

— Понимаешь, — вздохнув, признался пылесос, — я тебе ужасно завидую. Тебя кормят вкусно: и мясом, и рыбой, и колбасными обрезками. А я глотаю только грязь и пыль.

Жёлтый карандаш рисовал солнечный свет, лимоны, мимозы и ромашки. Красный сажал на тетрадных полях помидоры и гвоздики. Синий рисовал небо, полное птиц, и реку, а Зелёный — сосны, берёзы, ели, клёны и пальмы.

Карандаши смотрели на неё, затаив дыхание. На чёрном ночном небе переливались и сияли жёлтые, красные, оранжевые, зелёные и синие звёзды.

Иван Филимоныч любил тишину. Детей таскал за уши. Автомобилям грозил палкой. От звуков пианино морщился. На собак рычал. Иван Филимоныч был человеком правильным. Всегда ложился спать в одиннадцать. Каждый день менял бельё. Чистил по утрам зубы. Аккуратно прочитывал свежие газеты. Тем удивительнее то, что вчера утром в окно к Ивану Филимонычу постучался воздушный шарик. Поэтому Иван Филимоныч проснулся на полчаса раньше, чем обычно, и был не в духе.

На работе день не задался. Коллеги хихикали. Иван Филимоныч дулся почище шарика, делал ошибки, рычал, как собака. И незаметно для других ткнул шарик канцелярской кнопкой.

Другому шарику повезло больше. Он полетел за Машей из пятого “Б”. Она нарисовала на нём собачью мордочку, и шарик стал Шариком. Потом он нашёл своего потерянного брата, и тот превратился в голубой коврик.

Теперь живут они все вместе — девочка Маша, собака Шарик и голубой коврик, который лежит на пороге и порой вздымается и опадает, будто дышит.

В городе Мордланске было два цирка. В цирке для бедных выступали дрессированные собачки, медведи-велосипедисты, воздушные гимнасты, канатоходцы, укротители львов. На арену выбегали весёлые клоуны. Они неуклюже падали, путались в собственных ногах, заразительно хохотали. Их яркие красные губы всегда были растянуты в улыбке.

— Потому что в детстве она задавала много вопросов. Но все взрослые рыбы-камбалы считали их глупыми. Маленькая камбала стала думать, что она тоже глупа, если спрашивает такую ерунду. Ей было стыдно. Теперь она плоская. Чтоб её никто не замечал. А может, для того, чтобы прятаться от хищников. Или чтобы плавать на затонувшие корабли, проникать во все щёлочки и смотреть на клады, которые больше никто не увидит.

До сих пор по ночам он встречается с Рэем Бредбери и спрашивает его, почему дождь каплет сверху вниз, а не наоборот, или зачем слону хобот, а кошке — усы.

По материалам: magazines.russ.ru