Корень одуванчика сгущает кровь

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ РАССКАЗЫ

Под темными сводами Стальгорна брела по улицам гномьих чертогов команда из пяти юных охотников. Из палат Магии — в сияющую потоками расплава Великую Кузню. Из-под огненных ковшей — в тихие покои залов Исследователей, пропахшие книгами и окаменелостями. А оттуда — к громыхающим шестеренкам Города Механиков.

Июньские зори, июльские полдни, августовские вечера — все прошло, кончилось, ушло навсегда и осталось только в памяти. Теперь впереди долгая осень, белая зима, прохладная зеленеющая весна, и за это время нужно обдумать минувшее лето и подвести итог. А если он что-нибудь забудет — что ж, в погребе стоит вино из одуванчиков, на каждой бутылке выведено число, и в них — все дни лета, все до единого.

Под темными сводами Стальгорна брела по улицам гномьих чертогов команда из пяти юных охотников. Из палат Магии — в сияющую потоками расплава Великую Кузню. Из-под огненных ковшей — в тихие покои залов Исследователей, пропахшие книгами и окаменелостями. А оттуда — к громыхающим шестеренкам Города Механиков.

— Прогресс не стоит на месте, — сказал один из охотников, и вся команда Баллистиков недоуменно посмотрела на него. — В Стальгорне, куда ни глянь, сплошь машины. На озере Ледяных Оков и в Ульдуаре не прекращаются танковые бои. В Палатах Войны полно боевых приспособлений! А что есть у нас? Белые ружья? Даже мотоциклов нет.

— Зато у нас есть машина времени, — проговорил второй слева охотник, нагоняя предводителя. — Самая настоящая и прямо здесь, в Стальгорне.

Охотники вбежали под своды Палат Войны. Разложенные в самой середке угли пылали жаром, но изнывающие от духоты обитатели города тем не менее настойчиво бомбили всевозможными заклинаниями потрепанные манекены с изорванными красными флагами Орды.

— «Закоулок Брукка»? — с сомнением в голосе спросил предводитель, всматриваясь в приземистое здание. — Но в этой таверне обитает лишь старый капрал Торвар. Он, конечно, инженер, и в карманах у него полно всяких забавных штучек, но, если бы он что-то такое изобрел, мы бы сразу про это узнали!

Охотники, толкаясь, вошли под своды таверны и помахали рукой хозяину, Брукку Ячменобороду. Однако предводитель остался стоять снаружи.

— Хочешь тут стоять, оставайся здесь, — сказал ему второй слева охотник. — Клянусь своей белой гориллой, раз ты такой упрямый, другого ты и не заслуживаешь. И капрал Торвар не изобретал машину времени, но она у него есть, и прямо тут. Это раньше мы ее не замечали. А теперь мы про нее знаем.

По вырубленной в породе лестнице охотники начали подниматься на второй этаж. Слегка поразмыслив, предводитель команды пожал плечами и отправился следом за ними по нескрипящим каменным ступенькам.

С лестничного пролета охотники с любопытством выглядывали в комнату, где царил красноватый сумрак, словно в огненной пещере. Его разгонял лишь слабый свет из окна, да еще три свечи в канделябре на столе горели, освещая угол комнаты и стол с посудой.

И вновь тишина, лишь откуда-то из стен доносится отдаленный глухой гул — извечные звуки никогда не смолкающего Стальгорна. Потом раздался скрип, и свечи выхватили из мрака квадратный силуэт приземистого гнома, сидящего на крепко сбитом стуле, сложив руки на коленях. Паладин и стул, на котором он сидел, были похожи друг на друга — низкие и прочные, старые и надежные.

Скрипнул стул, тихо лязгнули доспехи, паладин вздрогнул и зашевелился. Огладил бороду, вгляделся из-под шлема в гостей и улыбнулся.

— О, тут вам надо бы поаккуратнее, — засмеялся паладин, тряся бородой. — Мы, старые паладины, только и ждем, чтобы за кого-нибудь зацепиться языком и начать трещать, словно поварской костерок или праздничные летние хлопушки.

— Подождите секунду, припомню. — Торвар начал неразборчиво бормотать, и мысли его уносились в даль, словно чайки над тихим озером. — Сейчас припомню.

— Последний день эпохи Пылающего похода, осень, тихий прохладный вечер, Торговый квартал Штормграда. Да, там все и происходило, хотя, конечно, во всем мире хватало бардака. На улицах стоит туман, во мгле белеют стены и башни. Солнца не видно уже четвертый день. За воротами города низко висит некрополис, и с юга на город прут орды живых мертвецов. Упыри. Размахивая руками, они бегут по мосту толпами, одинаковые, бледные, с распахнутыми пастями и покрытыми кровью когтями. Они громко переговариваются друг с другом: «Бра-а-а!» В переулках рыскают зараженные крысы. И повсюду — желтые клубы ядовитого дыма.

Паладин закрыл глаза и вновь заговорил, но теперь он словно был выкован из куска мрака — неподвижный, как окаменевший. Шевелились лишь губы.

— «Они снова идут!» — кричат люди внутри городских ворот. Взрыв! Кто-то из упырей разорвал себя в клочья, разнося по городу заразу. Стражники один за другим падают и вновь встают и присоединяются к пиршеству. Их когти и пасти залиты кровью! Шум адский, кругом паника, все бегут к площади. Какой-то паладин стоит и с безумием одержимого лечит, лечит, лечит чумных больных, но на него самого набрасываются уже обращенные мертвецы, и он скрывается в куче упырей, чтобы стать одним из них. Кто-то говорит: «Он мертв». Так и есть. Мертв. Это было ужасно. Повсюду тела и кости. Никогда этого не забыть. Лагеря лекарей у аукциона уже нет, его снесли зомби. Из здания аукциона выскакивают торговцы и в панике несутся к таверне «Позолоченная роза», к последнему убежищу. Только там остались лекари. Город во власти зомби. Последний день Пылающего похода. Штормград. Торговый квартал. Ужас. Ужас.

— Ан’Кираж. — Паладин пробовал слово на вкус и будто нащупывал дорогу в темноте. — Один точка девять. Да, мы со священницей стоим на холме в самом сердце пустыни. «Тихо! — шепчет мне она. — Смотри и слушай». Под оранжевым небом стоят обелиски, которым Свет знает сколько лет. Силитус — словно огромная сцена, на которой готовится представление. Скоро грянет гром. И бурая зловещая стена Скарабея протянулась с севера на юг сколько хватает глаз. Низкая коричнево-бурая каменная стена, а за ней — армия кираджи в полной боевой готовности. А к вратам через всю пустыню идут, едут, скачут эльфы, орки, тролли, гномы — словно весь мир собирается в одном месте, чтобы стать свидетелем представления. По черной наполовину занесенной песком лестнице они поднимаются один за другим к шестиугольным вратам, намертво запечатанным корнями. И конца-края не видно этой толпе. А потом кто-то ударяет в гонг, и корни уползают, открывая проход в Ан’Кираж. Яркая вспышка на всю пустыню! Земля дрожит, сотрясаются монументы под рыжими небесами. Я стою на бархане и кричу: «Во имя Света!» И мы увидели там, за шестиугольной дверью, какое-то движение. «Это они!» — кричит священница. Когда с двери Ан’Киража словно ветром сдуло вековечную преграду, упала завеса — и тут, клянусь Светом, я увидел их своими собственными глазами! Это было великое и ужасное воинство Ктуна — кираджи и анубисаты.

— Головы — как будто острые морды исполинских собак, туловища — как паровые танки. Словно все двери в преисподнюю раскрылись разом, и оттуда повалили самые жуткие существа, которых только можно придумать. Глаза горят желтым неугасимым огнем, и они идут, ступая в своих сандалиях по рыжему песку мимо нас на восток, словно и не замечая.

Земля вздрагивает с каждым шагом. Гляжу — блестит обсидиановая шкура, сжимаются кулаки размером с голову буйвола, сверкают зеленые драгоценные камни в браслетах.

«Стреляй! — кричит священница. — Уйдут!» А я стою на холмике и размышляю — они ведь в песок меня втопчут, и ты не отлечишь. Смотрю я на них, и мимо меня шагает по песку исполинская сила, будто тьма накрыла пустыню, как стихия, черная и сверкающая, мрачная и безвозвратная, — а как можно стрелять в стихию, вот вы как думаете, охотнички? Разве так бывает?

В тот момент я лишь одного желал — чтобы пески Силитуса снова скрыли от меня эти погибельные грозные черные силуэты, шагающие и сотрясающие основы мироздания.

Так и случилось. Один за другим анубисаты выходили из Ан’Киража и падали на песок, сраженные десятками и сотнями не таких добрых, как я, бойцов Оргриммара и Штормграда, которые в эти дни были заодно — сколько помню, не случалось этого ни до, ни после. Священница ругалась, конечно, как сапожник. Но я был рад, что не тронул эти шагающие обсидиановые фигуры и силу, что они в себе таили. Стоял бы, стоял и глядел, как само время идет мимо меня в древних сандалиях и вместе с анубисатами и генералами кираджи уносится в вечность.

Десять часов прошло, пока на всех континентах гости из глубин Ан’Киража появлялись вместе со своими кристаллами и творили бесчинства. Священница куда-то ушла, а я словно перешел в каменную форму. Потом я побрел по песку и шел до анклава Кенария, до убежищ в кратере Ун-Горо и к восточным берегам и не разговаривал ни с кем. Отчего-то хотелось вновь видеть эти открывающиеся врата, и удар скипетром в гонг, и вспышку, и собакоголовые силуэты над горизонтом. Вот бы и вам это когда-нибудь увидать. Жаль, вы никогда уже не будете свидетелями всего этого. Сгинули те анубисаты, нет больше гонга, и никто не станет хозяином нового личного ездового кираджи.

В полумраке дрожали тени, и большой гномий нос капрала Торвара словно сам по себе принюхивался к воздуху Стальгорна. Паладин молчал.

Капрал глубоко вздохнул, пошевелился на стуле и потянулся. Звякнули доспехи. Потом Торвар снова открыл глаза и посмотрел на охотников.

— В войне Южного Берега и северного Таррен Милла, — подсказал кто-то из охотников. — И еще в ущелье Воинской песни. Он про это помнит?

— Помню ли я войну за мельницу Таррен? — Паладин аж приподнялся на стуле. — Конечно! Разумеется! И когда появилось это ущелье с флагами, тоже помню. — Но голос его вдруг задрожал, и он снова прикрыл глаза. — Я все прекрасно помню. вот только на чьей стороне я сражался тогда?

— Флаги начали выцветать, — шепнул капрал. — Они уже не такие яркие, как прежде. Я вижу рядом других бойцов, но уже не могу припомнить, что носил сам — рога и хвост или же пару зеленых клинков. Я появился на свет в Каз-Модане, учился друидизму в Мулгоре, бродил по Оргриммару, рубился кинжалами в дуэлях в Златоземье, а теперь, слава богу, опять здесь, в Стальгорне. Синие знамена, красные, лев Штормграда, топор Грома, Орда, Альянс и герои, которых уж нет: хвостатая Мумука, затянутая в черную кожу Скорпи. Понимаете теперь, почему у меня перепутались все цвета?

— Но вы ведь можете вспомнить, по какую сторону от Хиллсбрадов вы сражались? — тихо-тихо произнес Второй. — Вы были к югу или к северу от разрушенной башни? Вы наступали к лесопилке или обороняли ее? Сражались за Таррен Милл или Южный берег?

— Иногда вроде как мы бились у окраин Южного берега, а иногда — у Таррена. И шли мы то с юга на север, а то и наоборот. Воды с тех пор утекло столько, что и представить страшно. За такой долгий срок разве трудно забыть, откуда и куда ты носил флаги?

— Нет, не помню, — словно издалека раздался голос старого паладина. — В таких мясорубках никто никогда не выигрывает и ничего не получает. Все только и делают, что мотаются туда-сюда через все Хиллсбрады, огребают и возвращаются. Продержались пару минут дольше у окраин Таррен Милла — считай, победили, можно отступать. Но вы, конечно, не такие победы имели в виду.

— Постоянно вспоминаю о ней и говорю себе: просто безобразие, что такие красивые снежные горы не видали ничего, кроме войн и сражений.

Мультикоманда побрела вниз по каменным ступеням на первый этаж, поправляя ружья и одергивая портупеи. Охотники шли мимо паладина, но он, задумавшись, словно не замечал их.

— Я вот тут поразмыслил над тем, что услышал от вас. Вы, в общем, тут абсолютно правы. Я ведь сам бы до этого не додумался. Машина времени, так и есть, именно так — машина времени.

http://www.lki.ru/text.php?id=5821