Чай из корней одуванчика лопуха и пырея

Искала я всегда прямого отклика —
От человека, дерева и облака,
От музыки, от буквы, от числа,
Не полагая двойственного облика
Внутри добра и зла.

Жизнь не была мне надлежащей школою,
Я шла по ней невеждою веселою,
Метафорой как юбкою шурша,
Не ведая, что мысль бывает голою,
Как плоть или душа.

И в каждого глядела, словно в зеркало,
И лишь совсем недавно докумекала,
Что и лицо двояко, и испод.
Что человек есть и толпы молекула,
И сам себе народ.

А она — и есть природа, — предка давнего двойник.
Тень без племени и рода —
Я одна. Но в день исхода
Вам оставлю свой дневник —
Тени пламенной тайник.

Тень от славы липнет к поэту,
К тени лепится ремесло.
Разметало мысли по свету,
И судьбу в сугроб занесло.
Намело, намело в отчизне —
На земле лежат облака.
Тяжело, если прежде жизни
Умирает в тебе строка.

Лес многонационален,
Здесь ель теснит сосну, сосна теснит березу.
Однако пейзаж идеален,
И вряд ли кто прочтет подпочвенную прозу —
Корней многолетние розни,
Конфессий разных бой, и ропот ответвленья.
Однако смешней и серьезней,
Что соловей поет для всех без исключенья,
Что всех освещает здесь солнце
И поливает дождь без всякого различья.
Но зря надо мной смеется,
Достав окно, лопух, виня в косноязычье.

Дни идут, как на брата — брат.
Дни и тучи и птицы летят
Как задуманы и как хотят —
Мимо глаз, осязанья и слуха.
Удивляться не стоит, старуха,
И оглядываться вперед, —
Там война Мировая идет.
Посчитай двух веков лихолетья —
По числу она, кажется, Третья.
Да и ты — не ребенок давно,
Помнишь и послерайское дно,
Где все тучки и птички и рыбки
Не без помощи адской улыбки
Убаюканы в каменной зыбке.
Мать в безумии — Авель убит,
Каин в каторге, время летит —
Память, пуля, метеорит.

Я туда шлю немало писем,
Где не действует интернет, да и почты обычной нет.
Где, как прежде, от мысли зависим,
Мой Адам именует предмет.

Как мы в памяти ни возвысим
Рай, в котором всё — благодать, даже ты не мог полагать,
Что от тени своей зависим
Всю дорогу за пядью пядь.

Мы с тобой не вняли запрету,
Мы сорвали тот самый плод — с дня изгнанья из года в год
Посередке и сбоку света
Тень, как грех первородный, цветет.

И дрозды ублажают горло,
Будто скрипочку канифоль.
И давно весна перетерла
С медом солнца морскую соль.
Жизнь идет ни горько, ни сладко.
Ну а если по существу,
Предотъездная лихорадка
Треплет так, как ветер листву.
Что же так обметало губы,
Что ж по коже идет озноб?
Это иерихонские трубы
На пути ошибок и проб
В сердце каменном рушат стенки,
И сосуды в моем мозгу.
Ветер с вишен снимает пенки
И уносит меня в Москву.

Цветут на подоконнике герани,
Да и вокруг оконного стекла.
Я начиталась много всякой дряни.
По сей причине серебро гортани
Я в золото молчанья облекла.

И дрянь — мое сегодняшнее дело
Ворчать на то, что воздух поредел
И что литература оскудела.
И то сказать — нет худшему предела,
А лучшему всегда бывал предел.

Сверх лучшего — лишь ангелов свирели,
И струны солнца, и громов басы.
Глаза мои за эти три недели
Апрельское цветенье проглядели
И упустили лучшие часы.

Эта жизнь подобна рогоже,
Прижатой к коже, —
Так груба, что уже не надо
Искать в ней лада,
Так жестка, что уже не стоит
Искать покоя,
Так шершава, что лучше наружу
Выпустить душу.